Осада башни. Как это было? Небольшой фрагмент событий, которые развернулись во время ивента. ...Холодная луна, как обгрызенный ноготь бога-отступника, зацепилась за черные ветви сосен, поливая лес синим, безжизненным светом. Снег под ногами не скрипел, а рвался — короткими, хрустящими вздохами под тяжестью двадцати пар сапог. Два десятка теней, сплоченных в единый клинок, рассекали ночную чащу. Впереди, ведя бег, шагал капитан. За ним, слившись воедино, неслись остальные: ополченцы в стеганых куртках с потускневшими гербами Старого Лагеря, паладины в добротных, но испещренных шрамами латах, маг в темной струящейся мантии, чье дыхание вырывалось клубами пара, похожими на немые заклинания. Они бежали не как преследователи, а как изгнанники, бегущие от одного ужаса — собственного бессилия — к другому, кровавому и конкретному. Весть о похищении девушки пронеслась по городу жгучим ветром стыда. Опущенный взгляд стражника у ворот, беспомощные кулаки отца, зажатые в тисках бешенства, — это был удар по самолюбию каждого, кто носил оружие. И теперь этот стыд гнал их вперед, гнал сквозь колючие объятия спящего леса. Никто не говорил. Тишину нарушали только лязг стали о сталь, тяжелое дыхание и этот вечный, пронзительный вой ветра в вершинах, похожий на смех Спящего. Белый покров под ногами был не чистым полотном, а пергаментом, испещренным тайными знаками. Здесь — глубокий, раздвоенный след кровожадного падальщика, еще не затянутый порошей. Там — длинные, скользящие борозды, оставленные чем-то чешуйчатым и тяжелым. Лес жил своей ночной жизнью, полной зубов и когтей. Но караван воинов проходил сквозь эту жизнь, как горячий нож сквозь сало. Даже твари, притаившиеся в темноте, чувствовали жар их решимости и кислый запах страха, смешанный с яростью, и не решались напасть. Они были не добычей. Они были лесным пожаром, движущимся в одном направлении. Молодой маг, споткнулся о скрытый корень, и его товарищ железной хваткой впился ему в локоть, не дав упасть. Ни слова упрека, лишь короткий взгляд, полный общего понимания: падение одного — замедление всех. Их магия, обычно такая гордая и сложная, сейчас была сведена к простейшим принципам: тепло — для онемевших пальцев, острое зрение — для следящего за флангами. Они были не повелителями стихий, а инструментами в руках общей цели. Внезапно караван замер. Капитан вскинул руку, сжатую в кулак, обтянутый кожей. Все застыли, вжавшись в стволы деревьев. Впереди, в сизой мгле меж сосен, что-то шевельнулось. Заскрежетали ножны, зашипела предзаклинательная формула. Но это были не орки и не твари. Это были двое дозорных, высланных вперед на час раньше. Их лица, синие от холода, были искажены не ужасом, а странной, леденящей душу уверенностью. Они прошептали что-то главному на ухо. И капитан, этот утес из плоти и стали, на миг содрогнулся, будто от внутреннего холода. Путь продолжился, но что-то изменилось в воздухе. Сквозь запах хвои и промерзшей земли начал пробиваться другой — сладковатый, гнилостный, как запах старой крови и увядших магических трав. Он висел в воздухе невидимой пеленой. Паладин, чья вера в Инноса была крепче его двуручника, впервые за ночь пробормотал молитву, не прося победы, а прося защиты — от того, что может осквернить саму душу. Лес вокруг стал редеть. Сосны стояли кривобокие, болезненные, их кора покрыта странными, пульсирующими в лунном свете наростами, похожими на струпья. Магия здесь была не просто ослаблена. Она была извращена. И вот, наконец, они увидели Её. Через прореху в мертвом лесу, на голом, снежном холме вставала Башня. Не руины былого величия, а черный, гнилой зуб, впившийся в бледную плоть неба. Ни огня в окнах-бойницах, ни дыма. Только абсолютная, всепоглощающая тишина, исходившая от нее волнами. Но в этой тишине, казалось, слышался тихий стон — то ли ветра в ее расщелинах, то ли той, ради кого они пришли. Капитан обернулся к своим людям. Его лицо в лунном свете было похоже на каменную маску. Он не произнес пламенной речи. Он лишь медленно, со скрипом, вытащил свой меч. Лезвие, тусклое в этом проклятом месте, все же отразило двадцать пар глаз, в которых не осталось ничего, кроме последней, отточенной до бритвенной остроты решимости. Они преодолели лес. Они столкнулись с тишиной. Теперь им предстояло штурмовать саму тьму. И двадцать клинков, двадцать сердец и две воли, магическая и боевая, в едином порыве ответили немым рычанием на вызов безмолвной Башни. Их путь через ночь закончился. Путь через ад — только начинался. И вот сплочённый клинок рассыпался в кромешном аду внутренностей башни. Исчезли снег и звёзды, остались лишь сдавленные команды, прерываемые лязгом стали о камень и кость. Их путь теперь мерился не вёрстами, а в шагах по скользким от крови и древней плесени ступеням, в звериных рыках, вырывающихся из ртов, в молчаливых ударах по тварям в затхлых коридорах, где воздух был густ, как кисель из страха. И этот новый путь, узкий и тёмный, был страшнее лесного, ибо иногда под ногами хрустели не ветки, а доспехи поверженного друга, а впереди, в кромешной тьме, звенел уже не ветер, а тонкий, знакомый плач девушки, зовущий их всё глубже — в самое сердце кошмара...